Василий Макарович Шукшин. "Я пришел дать вам волю".
Родился 25 июля 1929 года в селе Сростки Алтайского края в крестьянской семье.
Материал, отчаянно сопротивляющийся форме.
Материал - это данность эпохи: анафемы церкви, жестокость восстания, мучительная казнь на Болотной площади.
Шукшин даже не пытается смягчить эту реальность, но именно ее неприглядность делает художественныйжест автора особенно значимым: он заставляет читателя пережить конфликт, а не спрятаться от него за готовыми моральными оценками.
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…
Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю…
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!
Редьярд Киплинг, подаривший миру свои «Книгу джунглей» и «Рикки-Тикки-Тави», в России традиционно считается едва ли ни одним из любимых писателем. По крайней мере, можно сказать совершенно точно, что его имя известно любому школьнику. Тем удивительнее читать его рассказ «Человек, который был» («The Man Who Was», 1890 год) - вещь, которая при ближайшем рассмотрении оказывается настоящей кладовой имперских страхов и русофобских стереотипов о России.
Владимир Владимирович Набоков (22 . 04. 1899 — 02. -07.1977)
«Отчаяние» - это роман-исповедь Германа Карловича, русского эмигранта в Берлине, который владеет небольшой шоколадной фабрикой. Однажды он встречает бродягу по имени Феликс и ему кажется, что тот - его точный двойник.
Герман разрабатывает «гениальный» план: убить Феликса, выдать его труп за свой, инсценировать собственную смерть, получить страховку и начать новую жизнь.
ПатрИк Гагни - женщина, которой врачи поставили диагноз «социопатия» (антисоциальное расстройство личности). Она написала мемуары о том, как живётся человеку, который не чувствует вины, стыда, любви и жалости, но при этом сумел стать психотерапевтом, женой и матерью.
Посмотрим на её историю с двух сторон: как на реальную клиническую картину и как на историю о том, как человек учится жить среди других, даже если внутри у него всё иначе.
Сказка написана четырёхстопным хореем с парными (иногда перекрёстными) рифмами и множеством пиррихиев (пропусков ударения). Этот размер в русской традиции - быстрый, маршевый, плясовой. Но Пушкин использует его не для веселья, а для обездвиживания ужаса.
Ах, сударь мой, да вы просите вещь, которая мне до чрезвычайности знакома! Прямо как будто вы подсмотрели в замочную скважину моей собственной души, или, того пуще, - в душу моего соседа по даче, титулярного советника Переплетчикова, с которым мы на прошлой неделе пережили целую трагикомедию в три действия с антрактом на выпивку.
Сижу я, значит, у него на веранде, попиваю крыжовниковый морс, а он, мой Переплетчиков, ходит вокруг нового своего приобретения - фонографа, - и гладит его, как кота, с выражением нежной гордости.
