Кони привередливые. Высоцкий

25.01.1938 - 25.07.1980

Ситуация практически "гамлетовская":

"Быть или не быть?".

Всё действие задаётся в первой же строке:

«Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю».

Трижды повторённые рубленные пространственные маркеры - «обрыв», «пропасть», «край» - нам дают не просто картину, а психологическую топографию.

Это то самое состояние, когда любое движение может стать последним.

Герой находится в зоне максимального риска, но он не стоит на месте!! - Он двигается вперед!

«Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…»

Здесь скрыта первая психологическая странность:

Наш герой уже стоит краю пропасти, где  казалось бы, логично было притормозить или остановиться, но он намеренно ускоряется. Сам выбирает плеть, сам «погоняет».

Как так? 

Это не пассивное падение - это осознанное активное направление в сторону гибели. Но при этом  одновременно он жалуется на то, чего ему нечем дышать.
 

Аффект нехватки: воздух, ветер, туман.

«Что-то воздуху мне мало - ветер пью, туман глотаю…»

Наш герой утверждает, что ему стало тесно в этом мире: мало воздуха.

Но парадокс в том, что вокруг - экологически чистый бескрайний простор обрыва и пропасти. Дыши сколько хочешь.

Значит, нехватка не физическая, а психологическая?

То есть, он пьёт ветер (то есть то, что физически невозможно выпить), глотает туман (то, что не имеет плотности и невозможно проглотить). Эти образы говорят об отчаянной попытке совершить невозможное. О невозможности насытиться ненасыщаемым.  Человек пытается насытиться тем, что по определению не может насытить. 

Итог этого состояния:

«Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!»

Здесь ключевое сочетание - «гибельный восторг».

Восторг! (положительное, духоподъёмное чувство).  Соединяется с гибелью (отрицательным, необратимым). Это не ужас и не паника. Это экстатическое переживание собственного исчезновения. Человек наслаждается тем, что погибает?

Без этого противоречия весь дальнейший текст был бы просто банальным криком о помощи.

Первый крик «чуть, помедленнее» и его надрыв.

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!»

Обратите внимание!!!  Он обращается к коням. Но при этом сам их же и стегал.

То есть инструкция противоречит предыдущему действию.

Сначала плеть («погоняю»), потом - «не слушайте плеть». Коням предлагают игнорировать того, кто на них кричит? Это расщепление воли: одна часть героя хочет лететь, другая - замедлиться.

Хоть пополам разорвись.

Но дальше мы видим самые  интересные, ключевые строчки:

«Но что-то кони мне попались привередливые -
И дожить не успел, мне допеть не успеть.»

Он перекладывает принятие решения и вину на коней: мол, вот они какие «привередливые», делают, что хотят. Однако из текста ясно, что они всего лишь выполняют его предыдущий приказ (скакать). Феномен «привередливости» - это проекция собственной крайней противоречивости.

Быть или не быть?

Кони  в данном случае как зеркало: они не слушаются нового приказа, потому что предыдущий был громче и его никто не отменял.

Важнейшая формула:

«И дожить не успел, мне допеть не успеть».

Здесь происходит подмена. Базовый страх - не успеть прожить («дожить»). Но он мгновенно перетекает в страх не успеть допеть. То есть жизнь приравнивается к песне. Допеть - то же самое, что дожить. Но песня короче, песня управляема. Герой переводит проблему существования в проблему творческого завершения.

Заклинание: напою, допою, постою.

«Я коней напою, я куплет допою, -
Хоть мгновенье ещё постою на краю…»

Здесь три действия, образующие магический ритуал.

«Коней напою» - возвращение долга живым существам, утоление их жажды (хотя сам герой пил ветер и туман).

«Куплет допою» - завершение творческого акта, даже если жизнь оборвётся.

«Постою на краю» - добровольная пауза, вырванная у времени.

Повтор этой формулы («Я коней напою, я куплет допою») - в каждой строфе - превращает её в заклинание. Герой утверждает то, чего ещё не произошло, как будто произнесение делает реальность. Это попытка словом остановить скачку.

 Смена масштаба: от ладони до вечности.

«Сгину я - меня пушинкой ураган сметёт с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром…»

Здесь два противоположных образа смерти.

Первый: « ...меня пушинкой ураган сметет с ладони» - смерть как облегчение, освобождение от забот, нелегкого выбора и т.д.. Лёгкое, невесомое исчезновение в никуда, почти нежное (чья ладонь? Божья? Судьбы?)

Второй: «...в санях меня повлекут галопом повлекут ..» - смерть как отсутствие выбора, продолжение движения, принудительная скачка даже после смерти.

Герой не может представить себе покой. Он знает, что даже мёртвого его «повлекут». Это признак того, что внутренняя скачка не останавливается смертью.

И снова просьба, почти мольба:

«Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!»

Он просит не остановки - остановки уже нет, он это знает. Это уже невозможно.

Он просит продления пути. Не отмены гибели, а растяжения предсмертного мгновения.

Повтор припева - усиление раскола.

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Не указчики вам кнут и плеть!»

Теперь он уже прямо говорит, что его орудия управления не действуют. Кнут и плеть - продолжение его руки - не указчики. Это почти признание собственного бессилия.

«Но что-то кони мне попались привередливые -
И дожить не успел, мне допеть не успеть.»

Повтор этой строки отнюдь не механический.

Во второй раз она звучит тише и сильно горше: слово «привередливые» теперь это  уже не жалоба, а признание очевидного.

Фатальной невозможности совпадения воли и исполнения.

Вторжение вечности: «в гости к Богу!».

«Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий.»

Это переломная точка всего стихотворения.

Внезапно герой переходит в другую систему координат. Там, где главный адресат - Бог, категории «успел - не успел» отменяются. Слово «Мы успели» - поразительное: он включает себя в некое «мы» (с конями? с Богом? с другими умершими?). Он делает заявление, которое противоречит всей предыдущей панике.

Но тут же - следующий ход, который разрушает всякий сладкий покой:

«Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!»

Ангелы по определению не могут петь злыми голосами. Если герой слышит злость, то есть два варианта:

Либо он слышит не ангелов, а что-то другое (колокольчик, свой собственный крик).

Либо он не доверяет раю, потому что даже райская музыка кажется ему враждебной.

И он сам даёт этот выбор:

«Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий,
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!»

Обратите внимание!! Он допускает возможность, что весь трагический звук - его собственный крик. То есть и ангелы не виноваты; и это он сам, уже стоя на пороге, продолжает кричать «медленнее!» .  Даже когда уже время для него кончилось.

Финальный отказ от «дожить».

Последний припев:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне попались привередливые…
Коль дожить не успел, так хотя бы - допеть!»

Это гениальная психологическая уступка.

Герой уже  больше не требует дожить.

Он устал.

Ему уже все равно. 

Он отказывается от биологической полноты жизни. Но он сохраняет за собой право допеть.

Песня становится последней территорией, где воля ещё может действовать.

«Я коней напою, я куплет допою, -
Хоть мгновенье ещё постою на краю…»

Здесь больше  нет паники. Выбор сделан.

Есть тихое, почти спокойное настаивание на одном единственном возможном мгновении, вырезанном из времени. Край обрыва превращается из динамического места гибели в статическое место стояния.

Это, конечно,  не спасение, но это победа над бессмысленностью.

Что в итоге происходит с чувствами слушателей?

Мы видим такую динамику:

Сначала - страх и восторг от гибели. От принятия решения, наконец.
Потом - тщетная борьба с временем через песню. Еще, .еще..

Потом - признание, что биологическое «дожить» проиграно.
Потом - долгожданный  покой («в гости к Богу не бывает опозданий»).
Потом - мы снова наблюдаем диссонанс («злые голоса ангелов»), который неожиданно оказывается собственным криком.
И наконец - сжатие всей жизни до одного куплета.

Слушатель проходит этот путь не как логическое рассуждение, (очень часто сам текст не поддаётся анализу) , а  как эмоциональное потрясение.

Мы не учимся бояться меньше.

Мы понимаем, что даже у края можно тихо сказать: «Я допою». Глядя прямо в глаза.

И в этих словах - последнее, не отменяемое никем сопротивление.

Кони не остановятся.

Пропасть не исчезнет.

Но герой  превратил свою предполагаемую гибель в завершённый жест - и потому он не просто пропадает, а остаётся в вечности.