Скрытые пружины прогресса или Как рождаются недоноски. Часть 3

Итак, первый опыт применения танков закончился, фактически, провалом. Боевая задача решена не была: танкам не удалось прорвать фронт. Да, германцев потеснили на пять километров, но их удалось потеснить и на других участках наступления. Часто – вдвое дальше. Без всяких танков.

В комментариях мне возразили, что потери были ниже и танки, таким образом, продемонстрировали свой потенциал. Но с точки зрения профессиональных военных овчинка не стоила выделки: строительство «сухопутных броненосцев», обучение танкистов, формирование танковых частей, их транспортировка (в тайне!) заняли значительное количество времени и сожрали массу дефицитнейших ресурсов. Где результат? А то, что при атаке погибло меньше пехтуры – это не аргумент. Если фронт не прорван, значит, позиционная война, уносящая ежедневно сотни и тысячи жизней, продолжается. Значит, в тылу растет напряжение. Значит, революция становится ближе…

Неудивительно, что немедленно раздались голоса, требующие свернуть авантюру. И я понимаю критиков. Посудите сами: для наступления подготовили 50 танков, до передовой добралось чуть больше 30, а приняли участие в атаке 18 штук. Если потери части составили 64% еще до вступления в бой, то такую часть нужно отводить в тыл на переформировку, а не гнать оставшиеся ведра в пекло в надежде на чудо. Впрочем, чуда не произошло…

Больше того, после первой и единственной атаки использовать танки для развития наступления было нельзя – требовалось время, чтобы собрать их в кучу (в отсутствие БРЭМ), заправить (в отсутствие топливозаправщиков), починить (в отсутствие полевых ремзаводов), дать танкистам отдохнуть и избавиться от стресса…

Профессиональным военным ущербность тогдашних танков была ясна с самого начала. Повторюсь, военный министр лорд Китченер был противником танков и считал, что эти игрушки не помогут выиграть войну. С его точки зрения все силы нужно было бросить не на эксперименты с вооруженными тракторами (чем тогдашние танки, по сути, являлись), а на развитие артиллеристской промышленности и рост производства боеприпасов.

Правь Британия морями!

Почему же танки появились, если нарком обороны был категорически против? Да потому что создавались танки в лоне британского Адмиралтейства, а оно (Адмиралтейство) Военному министерству не подчинялось. Это было государство в государстве: лорды Адмиралтейства осуществляли не только верховное командование королевским флотом, но и контролировали состояние всех морских портов государства, судоходных бухт и побережья. Они же назначали судей по морскому праву с гражданской и уголовной компетенцией. На фоне всесильного Адмиралтейства армия выглядела невзрачно.

Подобный подход вообще характерен для островных государств. Британское Адмиралтейство вошло в состав Министерства обороны только в 1964 году, а их японские коллеги – в 1954 (причем (позор!), как род войск). Отмечу, что во время ВМВ напряженные отношения между армией и флотом Японии дошли до такой степени, что флот имел собственные Сухопутные силы (а в составе Армии была, соответственно, своя морская пехота), ДШБ и даже воздушно-десантные части! Большим маразмом отметились только немцы, у которых в состав ВВС входили танковые дивизии.

В результате такого перекоса Британия вступила в войну, не имея кадровой армии, и воевала даже не резервистами, а зелеными призывниками. А оставшиеся на вторых ролях лорды-адмиралы (во главе с Черчиллем), испытав баттхерт, попытались хоть тушкой, хоть чучелком встроиться в развернувшуюся на континенте Битву народов. Однако получив по лбу от немцев при обороне Антверпена (потери 2,5 тысячи британских солдат) и от турок при проведении Дарданелльской операции (потери составили почти полмиллиона человек) Черчилль пробкой вылетел в отставку…

Обiцянка – цицянка

Тогда почему же критикам заткнули рот и дорогущие эксперименты с танками продолжились? Потому что потери в ходе битвы на Сомме были настолько чудовищными, а результаты настолько скромными, что «раскрытый потенциал танков» оказался, по сути, единственным идеологическим козырем.

Судите сами, в ходе четырехмесячной мясорубки британцы потеряли почти 420 тысяч человек. Средние потери дивизий, участвовавших в сражении, составили 80% от первоначального состава. Средние! Некоторые дивизии были выбиты под ноль. Результат? Союзникам удалось продавить германскую оборону на фронте 35 км и в глубину до 10 км.

Да, разумеется, потери немцев оказались лишь чуть меньше потерь союзников. Да, уничтоженные британские части состояли из необстрелянных призывников и добровольцев (бабы еще нарожают!), а немцы теряли кадровую пехоту. Да, стратегически Германии был нанесен удар, последствия которого повлияли на исход войны. Но это все постзнание. А на тот момент констатировалось поражение войск союзников. Это германские войска находились на территории Франции, а франко-британцы безуспешно пытались хоть как-то изменить положение дел в свою пользу.

И включилась идеологическая машина. Тактический успех, достигнутый благодаря стечению обстоятельств, был усилиями пропаганды раздут до размеров эпической перемоги. Мол, уж теперь-то, когда «танки показали свой потенциал», мы в два счета закончим войну! Надо только больше танков. Еще больше! Нужны сотни танков! Тысячи! А кто у нас крестный отец танков? Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль? Немедленно вынуть его из под дивана и назначить министром вооружений!

Чтобы не перегружать текст, я загоню примеры тогдашней пропаганды под спойлер.

А потом случился Пашендаль… Но это уже другая история.